![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
В ожидании, мерном шуме воды, убаюканный, опустошенный протяженностью своего падения, он отчетливо почувствовал, достоверно теперь убедился, что если и будут пытать его и резать, и заваривать даже, он всё, всем и вся простит. И будет так же одурачено лыбиться на Страшном суде, потому что любит ее. И в этом состоянии блаженном ему больше нет дела ни до чего, кроме источника этого чувства, которым была она. И любое теперь к ней в памяти обращение вызывало ответную реакцию и он уже с трудом справлялся с бессилием не разрыдаться, опасаясь перекричать вселенную сокрушительным плачем. До того вдруг стало хорошо. Он то ли из тела вышел, то ли переродился, покуда ждал. Собрался с духом
Он ей сейчас все расскажет. Она поймет, непременно поймет. Ему спасаться незачем, с чего она взяла. Он же здесь остается. Он повинится, расскажет о том, что неправ. Отпустит. Начнет издалека, как водится, прибавит убедительности сказанному, постарается донести, не растеряв по пути от сердца к языку. Не ей нужна его любовь, ну конечно. Ему нужна. Потому что безбрежное это милосердие к ней, нахлынувшее вдруг, смыло и смыслы все давнишние, перетираемые беззубыми деснами, и страхи, и обещания, и лесть, и даже красоту ее затмило. Объяло весь мир, тихо и спокойно оправдало его за неимением лучшего. Прошелся взад-вперед по комнате. Репетировать начал. Я, стало быть, скажу так. Я понял, дорогая Анна. Вы можете смеяться сейчас, но если вдруг случится так, что я… многословный до кошмаров, запутывающийся в собственных словах, он вяз в невысказанных мыслях, что роились перед глазами назойливо, и каждая была достойна Соломоновых гимнов. Вы, драгоценная Анна, просто знайте, что я ради вас, ради вашего существования все простил. Всем и все. И то, что случилось, и заранее. Вот, собственно
И даже этого было – за глаза. Более, чем достаточно. И неважно было совсем, что там да как она. Не она, конечно, а всегда – Она. Теперь то уж точно – неважно. Распрямил спину, поскреб в поисках крыльев, до того серьезно все воспринял. И обнаружил ведь! Сживаясь с новой ролью, подошел к окну. С грохотом вскрыл нараспашку. Стекла рассыпались на пол, ощерились сколами
Что захочет, то и сделает теперь. А хочет он только, чтоб она была счастлива. Только бы была. Осталась самая малость, формальность почти. Напутственное признание, со стороны пошлейший водевиль, но он хотел видеть в том знак, что Рубикон благословенный будет наконец перейден. Он присягнет остатками чести, она ошарашено, быть может, примет клятвы. Скажет, ну вот, надо же, вынудила вас в любви признаться. А он скажет, что только теперь и понял, что такое именно Любить с большой буквы "Л". Никому не желать зла, потому что ее присутствие его попросту отменяет. Не гордиться и не завидовать, ибо некому и нечем в строгом соответствии с переродившейся природой, находящейся теперь в изначальной Любви, повсеместной, ставшей средой для жизни. Он сделает тайное явным. Ибо кому и когда поверять упокоенное, если не ей и не сейчас...
Он отпустил раму, хлопнула в прихожей дверь, со свистом жадным перед лицом сквозняк протащил острые останки окна. Он отшатнулся. Как хлопнула дверь? Выскочил из комнаты. Только бы осталась! Ну что он ей напел такого, чего она еще не слышала? Пустяки же сущие. Девушка выскочила из ванной, распаренная вся. Волосы морской волной упали, пахнут чистой нежностью. Схватил за плечо, скривилась от боли. Дикая, одной рукой пытается кроссовки свои натянуть, пыхтит, раскраснелась, пустите ему кричит. Нет, нет, нет и нет! Я – не она. Я совсем не она. И ничуть не похожа на нее! Ни капельки! Как вообще можно... Заголосила, царапается, пожалуйста! Да пустите же! У меня билеты там, мне ехать надо! Я же не сдам их потом, куда я пойду... да зачем я вообще к вам... Он сил своих не рассчитал, не соотнес с горением плоти, слишком сильно и страстно сказать хотел, а она спешила. Кричал, чтобы простила, а ей не до того совсем, у нее в голове ветер и волны, разодрал сорочку, она как-то изловчилась, ударила его коленкой по носу. Он отстал, кровью капая, она по этому следу ползала, искала кольца свои по полу, выклевывала ему какие-то обидные слова, чуть не проклятья, постоянно одергивала саму себя, поминая нечистую силу. Он стоял над нею, тяжело дышал, треснувшими губами, то да се, объясняется. Пожаром стыд берет, да как же так, она ему не верит. Стоял, за сердце держался, дышал тяжело. Она его оттолкнула, выскочила на улицу, на ходу запахиваясь в длинную шаль, неприметная растаяла в полусне утреннем. Верил? Нет. Надеялся? Да нет, отчаялся уже почти. Терпел? Нет, только роптал и хныкал. И вот, поди ж ты
В ожидании мерном, уснувший у ног доверчивым псом, он грезил, переполняясь обрывками ее дыхания. Укутываясь ее сонной улыбкой, достоверно представлял себе обильные кроны, сомкнувшиеся над ними, укрывшие от посторонних ненужных глаз, с обязательной просекой солнечного света над головами. Путеводной нитью Ариадны. Клубком, вероломно укатившимся в самую чащу леса. Наматывал на палец, суеверничая, нитку из собственной рубашки, которую и надевал всего однажды, на похороны. Снял с себя, перебирал губами, чтобы обязательно получилось "А". Или "А". Едва-едва, пытаясь не расплескать эти призрачные очертания, отсчитывал полновесные секунды, застывая посреди непролазной чащобы, не вольный пошевелиться. Мне, говорит, раньше всегда казалось, ну, когда я подростком был... Знаете, это все интересно, конечно. Поводил плечами. Как вот маньяки живут, психопаты конченые, люди, так сказать, расстроенные действием сил непреодолимых. Мне так смешно казалось, ну что, думаю, даже если Пушкин... По телевизору как-то увидел передачу про него, диктор там про одержимость женскими ножками, как их он в тетрадках рисовал, рассказывал. Ну и что, думаю, что ноги... Вот ведь идиот какой! Мне лет двенадцать было. А как исполнилось чуть больше, тут я уж и сомневаться перестал. Раньше тоже представлял, вот, фетишисты там, то, се, интересно живут, наверное. Думал, какова же их повседневная жизнь, полная лишений и препятствий, за задернутыми грязными шторами, закупоренное в собственных мыслях бытование? Нет, ну как же, извращенцы все таки... Он улыбнулся сдавленно. А теперь и далеко ходить не надо, так вот и живут. Растратился вот на это все, смысла хотел, красоты, дождался. Пришла. И говорит, что уходит тотчас же. Он зачем-то встал вдруг, прошелся к стеллажам, пнул стопку книг, разлетевшихся по пыльным углам. Не слишком весело, правда? Раздражил сам себя, завелся, чтобы если выпалить, так уж все и дотла
Да, отвечает девушка. Грустно это все. У вас зеркало есть? Да, в ванной же... Оно там маленькое до неприличия. Я переодеться хочу. Не идти же в рваном грязном, правда? Девушка ушла, он подобрал ее ветхую одежду, запихал в сумку. Рубашку свою рваную окровавленную туда же сунул. Вернулась Анна в платье длинном, темном, форменном почти, как в фильмах со смытых пленок, с крахмальными кружевами у шеи и запястий. Села волосы расчесывать. Задумывалась, что-то мурлыкала под нос, про море свое. Потом полезла в сумку, кольца достала, серьги какие-то. Камешки высыпала ему на одеяло, ракушки колотые, стекляшки. Использованные билеты, талончики на еду, пропуски, салфетки смятые. Записки какие-то. Стала наряжаться, золото в уши, на руки серебро. Ну, уж опишите ваш фетиш, говорит. Послушаю на дорожку вместо сказки, раз так
Он фыркнул. Она восторженно улыбнулась, посмотрела на него. Хорошо, хорошо, поняла я. Идеал, говорит, опишите. Он заволновался отчего-то, но раз уж решил идти до конца, то надо было принимать вызов. Да и не бог весть какое мытарство. Девушка, он увидел, уже отвлечься успела, снова вертела в руках кольца свои. Взгляд перехватила, все так же улыбается. Ну, хотя бы примерно, тянет просьбу строгим звериным изгибом
А чего же примерно. Я вам расскажу, как есть. Он обошел ее, встал за спиной так, чтобы она не смотрела. Длинные темные волосы, вьющиеся особенно. Светлые глаза. Девушка вздрогнула, кольца рассыпала, руками машет, стойте, подождите же, а он все свое долдонил, заученное тысячами прошлых произношений, заклинаний потаенных, совсем не обращая внимания. Бледная кожа в крошках шоколадного печенья как будто. Нос курносый. Аккуратный такой.. Губы припухлые, похоже, что их осы искусали... Девушка засмеялась вдруг. Ох, батюшки, ну вы и мастер. Просто поэт. Мне до того приятно, что даже стыдно. Прямо меня описываете. Он смутился, да и не в этом дело... Ох. А вы всем девушкам так говорите? Ну, что они напоминают вам ваш идеал? Да им-то что до моего... а что не так? Послушайте, получается смешно. Если честно говорить, я раньше девушкам описывал все слово в слово, фарфоровые коленки, там, скулы ориентальные, а они мне пеняли, мол, ты нас опиши, нас! А я бы и рад. Но тут ведь не во лжи спасительной дело. Я бы и рад рассказать о каждой, но у меня в запасе не так много слов, растрачивать их еще. Понимаете? Ну, кивните хотя бы. Вот. А теперь я, так выходит, распинаюсь перед вами, вместо идеала о вас пою. А вы мне говорите, ой, ну это все неинтересно, вы мне про высокое расскажите...
